картинка бабрчка

2017-10-18 13:17




На приёме у гинеколога на вопрос "Как я предохраняюсь" ответила: "Отсутствием партнёра"... Врач поржала и отпустила с миром.


Воровать надо так, чтобы под амнистию попадать хотя бы за минуту до ареста.






Потерянные жизни То было холодное зимнее утро. По улице шел бедолага один. Когда, вдруг, одергнул его голос грубо: «Постойте минутку, вы, мой господин» С забуханой мордой отекших глазеней Не мог он понять, что хотят от него, Но все же судьба ему бЫла до фени - Он остановился. А может чего?… Настойчиво тонко из арки вонючей Ему этот голос опять повторил Так жалобно тихо до дрожи колючей: «Постойте. Постойте.», - Он тихо просил. Мужчина - избитый по жизни и всяко Видавший на свете - немного поник: «Ведь может то быть и подстава, однако, И хочет меня кто-то в щель заманить.» Но внутренний голос не долго сражался За шкуру, которая и три рубля, Не стоит. И вскоре мужик этот сдался. Тем более пил пол часа: «На коня.» За черной решеткой стояло созданье (По голосу женского пола кажись) А вид вызывал лишь волну состраданья. Под черным платком белы кудри вились. Он первым спросил нарочито и грубо: «Чего тебе надо, скажи ,от меня? Ты видишь я пьяный и сам скоро дуба Здесь врежу от холода и от дождя.» Заморыш, стоявший в проходе под стенкой, Пытаясь погромче ответить ему, Сказал, что когда-то его был соседкой, Но жизнь изменила так круто судьбу. Проснулась в мгновение ока сознанье И вспомнили оба былые деньки, Когда молодыми имели желанье, Но вместе побыть так боялись они. Прошло пролетело уже дестилетий, Наверное, два или, может быть, три И нету родителей больше на свете, Которые судьбы навек развели. И оба вели жизнь банально и вяло, И оба никак не могли позабыть, Как в жар постоянно при встречах кидало И как они вместе хотели бы жить. Пустые сердца их наполнены болью - Всю жизнь без покоя страдали они Так часто бывает, когда из Любови Неловкий дурак грубо сделал угли…


Произошло это в студенческом летнем лагере Ростовского университета Лиманчик (в райионе Абрау-Дюрсо) году эдак в 1983. Мы там жили дикарями (ну, там палатка, костер, горы, лес, море). Как-то вечером сидим у костра, культурно выпиваем портвейн. Мозги уже серьезно повреждены этим напитком, и поэтому происходит следующий базар. В компании были несколько "лиц еврейской национальности", сочувствующие и один случайно затесавшийся в нашу компанию в общем неплохой парень, но по пьянке - антисемит. Где-то после околореанимационной дозы наркоза системы "Охотничья Крепкая" его потянуло на выяснение отношения собравшихся к "Протоколам Сионских Мудрецов" вообще и к ритуальному употреблению крови христианских младенцев в частности. Ну, народ, понятное дело, несмотря на уже предкоматозное состояние, пытается втолковать кадру, что это он плохих книжек начитался и дурных фильмов насмотрелся, и вообще пусть перестанет морочить голову честно и на свои пьющей компании. Но тот не унимается, нет, говорит, вы ни черта не понимаете, вы не знаете этих евреев (клиент не очень, похоже въехал в состав компании, а может уже пребывал в объятиях бахуса по самые зубы), да, так говорит, вы их не знаете, они еще и не такое себе позволяли, евреи стало быть. И тут его вообще понесло. Да вы, говорит, знаете, что у них там заговор, что у них там организация, что им ничего не стоит всех нас порешить, если захотят, да для них кровь христианина выпить, как вот для меня вот этот стакан "Лучистого". Вот тут-то и наступил финал. Все время до тех пор мирно дремавший под общий базар Миша Терц (рост 195, вес 130, борода, оч-ч-чень характерная внешность и угрюмость давно и с удовольствием пьющего еврея), так вот, услышав фразу, что, мол, для них (евреев стало быть) употребить кровушку - что для этого субъекта стакан бормотухи, Миша ласково так обнимает клиента за плечи, берет со стола свой (пустой) стакан, и, протягивая к оратору, оч-ч-чень проникновенно говорит: "Ну, хорошо, хорошо, дорогой, не томи, нацеди мне там стаканчик, а то уже в горле пересохло". Тут, надо сказать, что даже те, кто к этому моменту был сильно пьян, неожиданно протрезвели, причем в Мишиных объятиях объект не просто протрезвел: он пожалел о существовании алкоголя отныне и навсегда и, наконец, всерьез поверил во все, что только что наболтал. У нашего специалиста по "Протоколам..." свело челюсти и все остальные конечности, он вдвое уменьшился в размерах и резко изменился в лице, ужас приближающегося конца читался вслух в широко раскрытых его глазах даже при слабом освещении от костра. Он, все продолжая уменьшаться и пытаясь выскользнуть из дружеских объятий Миши, выдавливает их себя: "может не надо... может не сейчас... может не здесь...". Миша все это время смотрит на него своим загадочным грустным семитским взглядом, и обращаясь уже ко всем, добавляет: "Мне что, здесь уже и выпить не нальют". Тут, наконец, до публики постепенно начинает доходить, что у Миши и в мыслях не было производить имеющий место эффект, он просто хотел еще выпить и попросил об этом в свойственной ему манере, но холод в крови у всех по-прежнему еще оставался некоторое время. А Миша, он так и не понял тогда, почему вдруг все замолчали и напряглись. Он не то чтобы тормоз был, просто к тому времени пил уже где-то около месяца без перерывов на обед. Выпить, надо сказать, ему тогда почему-то так и не дали (из мести что-ли за то, что из-за него все опять трезвые и весь портвейн ушел впустую); того кадра больше вблизи наших палаток не встречали, а если он и попадался кому из нас на глаза, всегда как-то незаметно исчезал. Вот так по пьянке Миша Терц чуть было впервые в истории не претворил в жизнь "Сионские Протоколы".